Занят, продуктивен, пуст

Полгода назад я поймал себя на неприятном: коллега спросил моё мнение по архитектуре, а я вместо того, чтобы думать, начал мысленно формулировать запрос. Собственная голова стала черновиком для промпта. Тогда я решил, что это моя личная проблема: дисциплина, привычка, лень.

Оказалось, у этого есть название и целый класс.

В 2011 году британский экономист Гай Стэндинг выпустил книгу «Прекариат: новый опасный класс». Прекариат у него определяется через незащищённость, независимо от размера дохода: нестабильная занятость, отсутствие устойчивой профессиональной траектории, существование без предсказуемости, которое бьёт по материальному и психологическому состоянию сразу. Человеку не на чем построить ответ на вопрос, кто он по профессии.

Сейчас эту рамку переносят на умственный труд, и появился «когнитивный прекариат». Самая точная формула, которую я встретил: занят, продуктивен и выпотрошен. Человек по-прежнему работает, закрывает задачи быстрее прежнего и при этом теряет то, из чего складывалась его профессия.

Механика простая и оттого противная. Агент забирает содержательную часть задачи. Разобраться, почему не работает. Придумать, как сделать. Выбрать между двумя плохими вариантами. Именно эти куски раньше и составляли работу, и именно они уходят первыми, потому что модель делает их быстрее. Остаётся оболочка: принять результат, проверить, согласовать, отправить дальше. Формально та же роль, тот же тайтл, та же зарплата. Внутри диспетчер.

Цифры это уже фиксируют. В Global Talent Barometer 2026 ManpowerGroup регулярное использование ИИ выросло на 13% и дошло до 45% работников, а уверенность в работе с технологиями упала на 18%: впервые за три года общая уверенность людей в себе снизилась. Инструмент стал мощнее, человек рядом с ним слабее. И там же две цифры, от которых мне как руководителю особенно неуютно: 56% работников в мире не проходили обучения, 57% не имеют доступа к наставничеству.

Gallup показывает другую сторону. В 2025 году вовлечённость в работу по миру опустилась до 20%, второй год подряд вниз. А у менеджеров она обвалилась с 27% до 22%, самое резкое годовое падение в этой группе, и падают как раз те, от кого, по оценке самого Gallup, зависит семьдесят процентов вовлечённости их команд. Низкая вовлечённость обходится мировой экономике примерно в десять триллионов долларов, девять процентов глобального ВВП.

Я думаю, эти два набора цифр про одно и то же. Профессиональная идентичность всегда строилась на сопротивлении. Ты брался за задачу, которая казалась непосильной, справлялся и получал измеримое доказательство того, что чего-то стоишь. Я про это уже писал: ностальгия по сложности это тоска по определённости. Теперь сопротивление убрали, а вместе с ним пропало и доказательство.

Дальше начинается настоящий экзистенциальный вопрос, и он не про рынок труда. Работа для человека моего типа была способом узнать, кто он. Инструмент самопознания: смотришь, что у тебя получается, чего боишься, где растёшь, и из этого собираешь представление о себе. Если содержательная часть работы уходит модели, этот инструмент ломается. Ты продолжаешь получать результат, но перестаёшь получать сведения о себе.

И вот здесь я не готов дать бодрый ответ. Идентичность переедет в другое место: в суждение, в ответственность, в умение поставить задачу и защитить решение. Наверное, так и будет. Но переезд не происходит сам: пока он не случился, человек висит между двумя состояниями и чувствует именно то, что описывают словом «выпотрошен».

Одно я понимаю точно: силой воли это не лечится. Когда половина работников в мире живёт без наставничества, вопрос уходит с уровня характеров на уровень системы: механизм передачи опыта сломался. Собирать его заново придётся руководителям, и я в их числе. Образца, на который можно посмотреть, у нас нет.

Раньше профессия сама отвечала на вопрос, кто ты. Теперь на этот вопрос придётся отвечать самому, и каждый раз, когда закрываешь задачу, которую решил не ты.